М. Чехов «О любви в нашей профессии» (предисловие Е. Славутина)

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ


Публичная лекция Михаила Чехова, прочитанная им в Голливуде за несколько недель до смерти, по смыслу, значению и глубине заключенной в ней идеи, бесспорно, может быть названа Театральным Евангелием 20-го века. Идея Любви как краеугольного камня в творчестве актера выходит далеко за рамки чисто профессиональной, цеховой и корпоративной деятельности, прорастая своими корнями к самим источникам вдохновения, варварски замутненным в наше время корыстью, тщеславием и пошлостью.

Перед тем, как вы прочтете это духовное послание Михаила Чехова, я хотел бы рассказать об одной совершенно невероятной встрече, которая, как мне кажется, имеет ко всему этому самое прямое отношение.


Однажды после спектакля «Черный человек или Я бедный Сосо Джугашвили» ко мне подошла незнакомая женщина и сообщила, что меня хотела бы видеть Изабелла Юрьева. Естественно, что чувство, которое я при этом испытал, было похоже на шок.


Великая Изабелла Юрьева дебютировала в московском театре «Эрмитаж» в 1925 году, а на дворе, если я окончательно не сошел с ума, был уже 1990-й. С тем же успехом меня мог хотеть видеть Маяковский или Есенин. Оказалось, что с ума я не сошел. Это действительно был 1990 год, и это действительно была Изабелла Юрьева.
                                                                                     
Несмотря на свой весьма почтенный возраст, а было ей ни много ни мало 88 лет, она излучала столько света, радости и энергии, что я снова испытал чувство, похожее на шок.


Не напроситься к ней в гости, принимая во внимание, что она сама захотела со мной познакомиться, было бы с моей стороны полным безумием. И вот, договорившись о дне и времени визита, я, разумеется, заявился к ней с огромным букетом цветов и внушительной  коробкой шоколадных конфет.


Открыв дверь, она с ужасом посмотрела сначала на цветы, потом на конфеты, потом на меня и, сопровождая свою речь немыслимой пластикой рук и перегибов тела, напоминавшей пластику Саломеи в исполнении Иды Рубинштейн, стала упрекать меня в расточительстве, которое я не должен был себе позволять.


Вскоре цветы украсили антикварную вазу, а коробка конфет – старинный стол, накрытый для чайной церемонии. Я потерял бдительность и опрометчиво взял в руки блюдечко с чашечкой чая, по какому-то собственному рецепту приготовленного лично для меня легендарной дивой. Не успел я сделать глоток этого волшебного напитка, как немедленно получил доказательство этой легендарности – из радиоприемника зазвучал терпкий, опьяняющий голос самой Изабеллы Юрьевой. Это снова заставило меня испытать чувство, похожее на шок. На некоторое время я потерял дар речи, но, опередив мои беспомощные комплименты,  по понятной причине застрявшие у меня в горле, она, как ни в чем ни бывало, небрежно заметила, что, к сожалению, это не лучшая запись этого романса в ее исполнении. В ответ я промычал что-то вроде того: «Куда уж лучше, сейчас уж никто так петь не умеет» С этим при всей своей скромности она не могла не согласиться: «Мы ведь пели без микрофона и своим голосом, а они поют в микрофон не своим. И потом, мы ведь понимали, о чем поем, а они не понимают – для них все слова одинаковые. В одном романсе у меня были такие слова: «И с ненавистью, и с любовью». Но я понимала, что «ненависть» и «любовь» - это разные слова, и пела их по-разному. Сейчас у меня уже нет голоса, но я вам расскажу, как я это пела…». Интересно, как, подумал я и предусмотрительно поставил чашечку с недопитым чаем на блюдечко. Но то, что произошло дальше, я, конечно, не мог предусмотреть, иначе не стал бы держать в руках блюдце с чашкой чая, а заранее поставил бы их на стол. В свое оправдание могу лишь сказать, что до того я ни разу в жизни не чаевничал с великими певицами и никак не мог предположить, что, даже потеряв голос, они не теряют способности потрясать.


Трудно пересказать ее рассказ, потому что словами его передать невозможно. Она как-то совсем невыразительно и бесцветно что-то прошептала про ненависть, но слово «любовь» сказала так, что чашка с чаем вдруг сама по себе отделилась от блюдца и полетела вверх. Слава богу, у меня хватило ловкости поймать ее на лету и избежать катастрофы.


Не знаю, можно ли верить греческому мифу о том, что Орфей своим пением мог приводить в движение деревья и камни, но в том, что Изабелла Юрьева с помощью магии слова «любовь» это делать умела, я мог убедиться на собственном опыте.


Лекция Михаила Чехова «О любви в нашей профессии» посвящена, как мне кажется, именно такой магии, без которой само творчество теряет свой сокровенный смысл.      


                                                                                                                      1990 - 2009


Михаил Чехов

О ЛЮБВИ В НАШЕЙ ПРОФЕССИИ

Лекция, прочитанная в сентябре 1955 года актёрам Голливуда


Добрый вечер, дамы и господа, дорогие мои друзья!


Сегодня мне хотелось бы поговорить с вами на разные темы, хотя сомневаюсь, что мы сможем сделать это на одном занятии. Но там посмотрим.

Глубоко-глубоко внутри нас, в сокровищнице нашей души, таятся громадные творческие силы и способности, но они остаются неиспользованными, пока мы о них не знаем, или пока отрицаем их. Они так могущественны, так чудесны, так прекрасны, что мы — это болезнь нашего времени — стыдимся их. Вот почему они дремлют и вовсе могут остаться неиспользованными, если мы не откроем дверь и не войдём безбоязненно в эту сокровищницу.

Сегодня позвольте мне начать с вами совершенно откровенный разговор об одном из этих сокровищ. Оно, как ни странно, больше всего страшит нас, и мы больше всего его стыдимся. Это сокровище — самое важное для наше практической, творческой работы. 

Итак, то, о чём я собираюсь говорить с вами, мы могли бы называть любовью. Огромная путаница царит в наших умах в связи с этим особым сокровищем, и я думаю, что будет вполне естественно, если мы прежде всего попытаемся определить, что, собственно, подразумевается под той любовью, которую можно практически использовать в нашей профессии.

Давайте сначала бросим взгляд на то, что определённо не является любовью. Это нечто вялое, сентиментальное, принимаемое за любовь только по ошибке. Сплошь и рядом приходится наблюдать, как — даже во время наших сценических этюдов — два человека пытаются «сыграть» любовь. Некоторое время они пристально смотрят друг другу в глаза, потом устают и начинают усиленно моргать. Почувствовав себя ещё более скованно, они испытывают необходимость хоть что-то сделать, чтобы скрыть своё замешательство. Они,  например, неловко касаются руки партнёра и принимаются хихикать, как бы ища спасения в этом хихиканье, а в заключение изображают на своих лицах, извините меня, идиотскую улыбку. На этом всё и заканчивается. 

Конечно же, это не любовь, даже не сентиментальное подобие любви. Это фантом, призрак, который только по ошибке можно принять за любовь, но который, я уверен. весьма способствует тому, что мы испытываем страх и стыд, когда слышим или произносим слово «любовь». Стыд возникает у нас из-за того, что это не любовь, а нечто весьма постыдное.

Но что же такое настоящая любовь? Существует три рода любви. В греческом языке существует три разных слова для их обозначения, мы же пользуемся только одним, и это создаёт большую путаницу. Давайте попытаемся в нескольких словах определить, что представляют собой эти три рода любви.

Один  — любовь, возникающая между представителями противоположных полов. Ее можно назвать эротической любовью. Существует два, так сказать, полюса этой любви. Один — высокий, другой  — низкий, или низменный. Высокий ее полюс принято называть романтической, или платонической, любовью, а низкий — в самом низменном ее проявлении ограни — ну, вам известно, что это такое. Об этом не стоит и говорить.
 
 У второго рода любви совсем иной характер. Эту любовь мы могли бы назвать чисто человеческой любовью. В ней нет эротического элемента. Это любовь между человеческими существами независимо от их пола. Она тоже имеет свою более высокую и более низкую сторону. В более низком она обычно связана с кровным родством — и здесь большую  роль играет эгоизм. Я люблю моего сына, дочь, отца, кузена, брата  — всех тех, кто является моими. В моем брате, отце, матери, сестре я люблю как бы самого себя. Это  — доброе и прекрасное чувство, но всё ж это не высшая форма такой любви. Гораздо выше, например, любовь к своей стране, но даже это — не наивысший вид этого рода любви. Настоящая, истинная человеческая любовь начинается тогда, когда мы проникаемся любовью к каждому человеку, независимо от того к какой нации он принадлежит, независимо ни от какого кровного родства — просто потому, что это человеческое существо, и посему я способен любить его без какой-либо особой на то причины, без привнесения чего-то эгоистического к этому чувству. Вот это-то и является высшим родом человеческой любви.  Нет необходимости лично знать того или иного человека, которого я люблю. Может быть, это кто-нибудь в Китае, кого я никогда не видел и никогда не увижу, но все же я люблю его — или ее, — потому что он существует. Но, конечно, тут таится своя опасность: можно захлебнуться в бесконечных абстрактных разговорах о том, как мы любим человечество.

Нет, не это я имею в виду. Никто не любит человечество вообще, потому что никто не знает по личному опыту, не чувствует, не представляет себе, что это такое — «человечество». Но если я скажу: «Я люблю людей», то тут же почувствую какую-то определенность, реальную почву под ногами. Потому что любить одно человеческое существо, где бы оно не находилось в данный момент и независимо от того, знаю я его или нет, — совсем другое дело, нежели просто играть такими общими понятиями, как «человечество». «Я люблю человечество» — ровным счётом ничего не значит.

Наконец, существует третий род любви, — наивысший, который можно — и должно — назвать божественной любовью. Она настолько возвышенна, что мы, вероятно, не в состоянии даже постигнуть её. Мы не можем испытать ее. Это любовь, присущая Богу или Святой Троице.  Не имеет смысла рассуждать об этом. Остановимся на той любви, которую мы назвали чисто человеческой.

Итак, посмотрим, какую практическую пользу можно извлечь из этого сокровища для нашей профессии, для нашей творческой работы. Зададим себе вопрос: что мы так любим в нашей профессии? Да всё, разумеется. Прежде всего мы любим играть. В это понятие я, конечно же, включаю радость и удовольствие от превращения в определенное действующее лицо, от возможности выразить себя через маску персонажа и от всех прочих обстоятельств, которые с этим связаны. Посмотрите, чем только не жертвует современный актёр ради того, чтобы играть! Через какое множество страданий и даже порой унижений безропотно проходит он только ради того, чтобы иметь возможность играть! Какая сила на земле способна удержать его от этой страсти, от этой любви к игре? Быть может, он приносит в жертву ей какую-то другую, лучшую карьеру, какую-то другую, лучшую профессию,  лучшее общественное положение и более надёжный образ жизни. Для настоящего актёра все эти обстоятельства ничего не значат. Игра и еще раз игра  — вот то единственное, что владеет всеми его помыслами и ведёт его сквозь все трудности, связанные с этой странной актёрской профессией.

Другое, что мы любим, вероятно, больше, чем самих себя,  — это наша роль. Как часто можно слышать: «О, какую замечательную роль я получил!» Может быть, на поверку она и не столь уж замечательна, но как только я получаю её, мне кажется, благодаря магическому воздействию любви, что это самая лучшая, самая изумительная роль, какую я когда-либо получал.
Третье, что страстно любит актёр в своей профессии, — это процесс подготовки роли. Мы любим работу над ролью, её совершенствование. Все мы стремимся к совершенствованию нашего творения, независимо от того, удаётся нам в конечном счёте достичь этого или нет. Не это важно. Важно наше сокровенное желание. И весь процесс работы над ролью и её совершенствование насквозь пронизаны любовью.

Четвёртое — это готовая роль, конечный продукт всех усилий актёра. Как только роль родилась — актёр начинает любить её как живое существо, как близкого человека, как родного ребёнка. Роль становится для него как бы объективно существующей реальнлстью, пусть она несовершенна — всё равно это живое существо, дитя актёра, и он нежно любит своё создание. Эта любовь оправданна, потому что не только для актёра, но очень часто и для зрителя творение актёра может быть живо в течение многих дней, недель, месяцев, а то и дольше. Итак, это живое существо, которое требует максимальной любви актёра, впитывает в себя всю его любовь к моменту завершения им творческого процесса.

Наконец, пятое, и последнее — публика. Актёр может что угодно думать и говорить о своей публике. Он может сказать: «Я безразличен к ней», или даже : «Я ненавижу её». Но это всё лишь иллюзия. Актёр любит свою аудиторию. Ему нужны его зрители, без них он не смог бы жить. Он прекрасно понимает, что работает для своих зрителей, а во время спектакля — вместе с ними. Публика является частью его профессии, притом одной из важнейших её частей. Актёр жаждет зрителя, весь устремлён к нему, любит его.

Этими пятью элементами я как бы охватил всю профессию актёра. Ничего не осталось за бортом. Все детали и оттенки включены в эти пять пунктов, которые вобрали в себя всю актёрскую профессию, пронизанную нашей любовью насквозь — от начала и до конца. Обратите внимание: я ни разу не сказал, что актёру следует любить свою профессию. Я всё время говорил, что он любит её. Вопрос только в том, насколько он осознаёт эту любовь, которая постоянно проводит работу внутри него. Тут мы подходим к очень интересному и весьма любопытному моменту нашей психологии. Вот в чём он состоит.

Каждый по личному опыту знает, что внутри нас действует два течения. Два потока сил. Один — добрый, положительный, творческий помогающий нам, другой — отрицательный, мешающий, разрушающий. Так вот, если мы ничего не знаем о позитивных, творческих силах, не обращаем на них внимания, они постепенно начинают в нас ослабевать. Их влияние на нас становится почти незаметным, а может и вовсе исчезнуть. Напротив, если мы ничего не будем знать о пагубных, дурных, тормозящих силах, подспудно работающих внутри нас, они станут расти и развиваться. Их влияние на наше творчество будет усиливаться. Если же мы будем знать о позитивных силах внутри нас, они начнут расти и станут всё больше и больше помогать нам в творческой работе. Когда же мы отдадим себе отчёт в негативных, пагубных силах внутри нас, они пойдут на убыль и мало-помалу отомрут. В один прекрасный день они даже могут полностью исчезнуть — но это уже в идеале. Дело в том, что само осознание добрых и злых сил, которые действуют в нас одновременно, является громадным шагом в развитии нашей духовной жизни. Тогда как неведение тянет нас вниз, ибо укрепляет и питает только наши негативные силы. Это весьма любопытная, интереснейшая и практически самая важная вещь, которую следует использовать для совершенствования наших способностей. 

Теперь постараемся представить себе, что получит актёр практически для своей профессии, если проявит достаточно мужества, чтобы осознать и развить в себе несокрушимую силу, называемую любовью. Давайте представим себе хотя бы некоторые из этих возможностей.

Прежде всего я хочу привлечь ваше внимание вот к чему. Все наши сценические, творческие ощущения (я имею ввиду чувства действующих лиц) основаны на этом типе любви. Можно сказать, что все они порождены ею. Вообразите себе большое поле — невспаханное, необработанное, запущенное. Напрасно было бы думать, что без любви на этом поле можно вырастить добрый урожай — вырастет лишь нечто убогое. Но если мы с осознанной любовью подготовим поле, то оно даст сильные и здоровые всходы. То же самое и с нашими сценическими, творческими чувствами — отличными от тех, что мы испытываем в повседневной жизни. 

Давайте сразу возьмём какой-нибудь крайний пример. Скажем, наш персонаж полон ненависти. Ненависть и любовь — что они могут иметь общего? В повседневной жизни — ничего. Но на сцене — очень многое. Потому что, ненавидя в качестве персонажа, мы в то же время как художники получаем удовольствие от этой ненависти, так как основана она на любви. Более того: я могу сказать, что мы любим ненавидеть на цене и наши зрители любят смотреть, как мы ненавидим, когда влюблены в эту ненависть. 

Теперь представьте себе другое. В нашей игре нет любви или, вернее, мы не осознаём её, либо всё ещё стыдимся её. Короче, не хотим её развивать. Тогда ненависть нашего персонажа становится всё более и более «естественной», всё более безобразно и отталкивающей. Теперь представьте себе: спектакль окончен. Любви в основе нашего исполнения не было, мы не любили нашу — сценическую — ненависть. Занавес опущен — что же в итоге может случиться? Мы будем по-прежнему ненавидеть — но кого? Никого конкретно, но сама ненависть останется с нами и станет приобретать всё большее и большее сходство с ненавистью в нашей повседневной жизни. Это значит, что мы медленно, но верно приближаемся к такой точке, когда начинаем путать наши творческие чувства с повседневными. Так можно дойти и до умопомешательства. Ведь смешивая ежедневные, реальные чувства, которые не основаны на любви, с чувствами сценическими, которые должны быть основаны на любви, мы привносим на подмостки прозу жизни и этим убиваем искусство. А с другой стороны, мы начинаем играть в жизни, нагромождая одну ложь на другую. По этому пути уже идут некоторые наши коллеги. И эта путаница убивает внутри них всё, что они когда-то, будучи молодыми, надеялись найти на сцене. Они любили сцену, а теперь забыли о ней и спутали две абсолютно разные сферы — повседневную жизнь, лишённую любви, и сценическую, основанную на любви.

Если вы, дорогие друзья, как следует задумаетесь над этим и ещё много раз вернётесь к этой мысли, то очень скоро поймёте, что эта любовь действительно существует, живёт внутри вас, и, как я сказал ранее, только одно осознание этого факта способно её усиливать и развивать. Практическим результатом будет для вас то, что вы будете расти и развиваться как художник, да и как человек не останетесь в накладе.

Мы думаем о том, как нам развить наши таланты. Этот — один из самых полезных и практически осуществимых способов. Так реализуйте же в себе эту способность любить, и вы увидите, что из этого выйдет.

Какова самая характерная черта такой любви? Это постоянный процесс расширения, распространения. Любовь — не статичное душевное состояние, она постоянно в движении, в развитии, а вместе с ней — в движении и развитии наше сокровенное внутреннее «я», то, что лежит в самой сердцевине нашего артистического существа. Что это означает? Не что иное, как то, что наш талант растёт, сбрасывает оковы, становится сильней, могущественней, свободней и выразительней. «Вырасти» — значит, развить себя как артиста. Сколько всяческих сил внутри нас только и делают, что совершают над нами насилие, стараются подчинить нас, искалечить и тем самым предотвращают наше развитие, убивают наш талант. Почему же из любви не извлечь практическую пользу? Для этого надо осознать её, развивать её и вместе с нею развивать себя. Это убьёт одну за другой все те силы, которые заставляют нас сжиматься, ослабляют нашу творческую личность, сделает нас более артистичными, более свободными творчески, более счастливыми. Такова практическая сторона того, что я пытаюсь внушить вам. 

Теперь давайте спросим себя: «В чём сущность нашей профессии?» Наверное, мы ответим примерно так: «Сущность нашей профессии состоит в том, чтобы отдавать — отдавать постоянно». Что же мы отдаём? Прежде всего — наше тело, наш голос, наши ощущения, чувства, волю, воображение. Всё это мы отдаём персонажу, которого играем. Что происходит потом? Результат этой отдачи — готовую роль — мы тоже отдаём нашему зрителю. И ровным счётом ничего не оставляем себе. Но часто мы смешиваем две вещи. Наслаждение, получаемое в момент отдачи, мы смешиваем с самой отдачей. Наслаждение остаётся при нас, но всё, что мы создаём — нашу рол, — мы отдаём зрителю. Наслаждение, испытанное нами, является лишь результатом этой отдачи. 
Теперь послушайте. Как я уже говорил, самая характерная черта любви — её способность расти и распространяться. Самая характерная черта нашей профессии — отдача. А не является ли это фактически одним и тем же? Любовь развивается сама и развивает нас, но ведь это и есть процесс отдачи! Мы отдаём себя нашему зрителю, нашей публике как раз через этот процесс развития любви. Попробуйте сохранять свои чувства как действующего лица внутри себя, не отдавать их зрителю, не посылать их ему, не излучать их. Что произойдёт? Вы потеряете контакт со зрительным залом. Вы почувствуете, что внутренне задыхаетесь. Ваше состояние будет таким мучительным потому, что вы пойдёте против своей натуры и против этой любви, требующей, чтобы вы развивались, отдавали, дарили, освобождались от всего, что есть внутри у вас как у действующего лица. Мы рождены, чтобы ничего не удерживать для себя, чтобы отдавать, а не брать.

Представьте себе двух разных актёров. Один не знает о необходимости и возможности постоянно отдавать, развиваться, любить. Второй знает и чувствует себя намного счастливее, потому что он отдаёт; он не ощущает себя эгоистом, который бережёт всё только для себя. В чем разница между ними? Внутреннее различие в том, что актёр первого типа полон беспокойства. Он не знает, что такое быть уравновешенным, внутренне умиротворённым. Он незнаком с состоянием, которое мы могли бы назвать душевной ясностью. Будучи эгоцентристом на сцене, он всегда разрывается на части, терзаемый смутным внутренним беспокойством — беспокойством ума, чувств, воли. Отдавать — означает, идти вперёд по дороге, которая ведёт нас к изумительному спокойствию и душевному равновесию. Почему бы нам не воспользоваться нашей профессией для достижения этого спокойствия духа? Ведь мы можем прибегнуть к самому простому средству — отдавать, отдавать, отдавать, ничего не оставляя для себя. Мало того, что это будет основано на нашей любви и, как я уже говорил, даст нам то душевное спокойствие, без которого невозможна творческая работа. Ведь артист, исполненный беспокойства, на самом деле ничего не созидает. Он рвёт свои нервы, раздирает их на куски. Он истерзан, всегда колеблется, всегда неуверен в себе, а необходимую артисту спокойную уверенность он заменяет самоуверенностью или, хуже того, самодовольством. Он наивно полагает, что самодовольство способно заменить спокойствие духа и равновесие, необходимые в творчестве.

Можно ли представить себе, например, старых мастеров — Леонардо да Винчи или Микеланджело — людьми беспокойными? Не думаю. Конечно, мы знаем, что Микеланджело воскликнул однажды: «О боже, не вдохновляй меня так сильно, потому что я разрываюсь на части от множества желаний. Мне хочется создать что-нибудь из этой скалы, из этого куска мрамора…» и т. д. Но это не беспокойство. Это пламя гения. Творя, Микеланджело был спокоен и уравновешен. Его ум пребывал в спокойствии. То же самое можно сказать о Леонардо да Винчи, Рафаэле и других великих мастерах. В самом деле, возможно ли принести в жертву творчеству все свое существо и в то же время беспокоиться созидая? Нет, невозможно. И в нашей профессии к подлинной творческой свободе ведет спокойствие духа. Спокойствие — через отдачу своего тепла, через излучение своих чувств, через развитие, сочетающееся с непоколебимым желанием не оставлять ничего в себе и для себя. Чем больше мы отдаём, тем больше получаем. Это известно. Мы никогда не устанем давать. Наша сегодняшняя усталость — всяческие нервные расстройства, истерия и т.п. — всё это происходит оттого, что мы не отдаём, что мы храним в себе. Мы можем стать законченными неврастениками, людьми истеричными в нашей профессии, если не будем развивать эту способность отдавать, расти и любить. 

Может быть, вы воспримете эти мои советы как нечто вроде плохой проповеди, но, может быть, почувствуете, что в них заложен глубокий практический смысл. Это всецело зависит от вас. Если вы воспримете мои слова как практические советы, вы увидите, что ваша актёрская сущность мало-помалу изменится, и всё, о чём я говорю, постепенно станет вашей второй натурой. Тогда вы убедитесь, насколько практичны и полезны мои советы. Всегда существуют два пути слышать и слушать. Один — с помощью критического рассудка, расчетливого, бесстрастного ума. Другой — слышать, как бы эмоционально, стараясь что-то воспринять и осуществить, то есть слышать непосредственно сердцем. Постарайтесь развить именно эту способность, постарайтесь воспринять услышанное сердцем и попросите свой ум помолчать, хотя бы ненадолго. Потом у вас всегда будет время покритиковать сделанное, принять или отвергнуть его. Это уже ваше дело. Но начните с сердца, а не с рассудка. Я не буду, разумеется, перечислять здесь все выгоды, которые получит актер, если он попытается следовать моим советам. Да в этом и нет необходимости: тот, кто сумеет воспринять мои слова как практический совет, сам обнаружит множество важных моментов, которые он сможет использовать и развивать самостоятельно. Я только приведу пару примеров, чтобы дать понять в чем тут дело. Если кто-нибудь из вас спросит меня, существуют ли конкретные практические средства для развития того внутреннего качества, которое мы назвали любовью, я отвечу — да, такие средства существуют. Разные средства, много средств. Стараясь ответить на ваш вопрос, я предпочту оставаться в рамках нашей повседневной жизни — обычной человеческой жизни, — так, чтобы эти средства,  очень простые средства, вы могли использовать каждый день, в любой час, не уделяя этому занятию особого внимания, не тратя на него специального времени.

А теперь вот они, мои немногочисленные советы, как развить нашу любовь, или, вернее, как всё больше и больше осознавать факт её существования. Напоминаю, друзья, мы подошли сегодня к нашей проблеме не с точки зрения переживания, а скорее с точки зрения воли, действия. Мы рассматриваем эту любовь как дело, поступок, действие, а не чувство. Вот и продолжим в том же духе. Чувства и переживания, которые, конечно, тоже являются составной частью любви, появятся сами собой в нужный момент: нам не следует заниматься их рассмотрением. Выполнение определённых задач, внутренних и внешних, станет для нас средством пробуждать, вызывать, выманивать нашу любовь из глубин нашей человеческой души.

Первый мой практический совет состоит вот в чём.

Старайтесь не упускать возможностей помочь другим в нашей повседневной жизни. Есть много случаев, когда мы можем оказать какую-то помощь окружающим. Не имеет значения, будет ли эта помощь очень важной, существенной, или совсем незначительной — дать, например, кому-то прикурить. Дело не в том, насколько это важно. Важен простой факт: вы делаете что-то для своего ближнего. Это действие, сознательное действие, является громадной силой, когда речь идёт о пробуждении того, что мы называем нашей человеческой любовью. Вот вам пример. Был у меня друг, который обладал множеством хороших человеческих качеств. Годами наблюдая его, я видел, как он упускал всякий удобный случай помочь другим. В конце концов я спросил его, почему он так поступает. Почему он не оказывает помощь, когда мог бы это сделать? Он ответил: «Я не чувствую в себе достаточно любви к этому человеку: если я сделаю что-то для него, не любя его, это будет не совсем честно». Вот тут-то он и ошибался. Он годами ждал, когда к нему придёт это чувство, а оно так никогда и не пришло. Пожалуйста, поймите меня правильно. Я ни в коем случае не призываю вас чисто механически оказывать помощь друзьям и посторонним людям. Нет. Чем искренней вы будете это делать, тем лучше. Но это вовсе не бездейственное ожидание чувства любви — это нечто совершенно другое. 

Другой мой совет таков. Нас окружает множество вещей, которые мы считаем безобразными, несимпатичными, неприятными и не хотим иметь к ним никакого отношения. Что ж, вы правы, разумеется: вокруг нас и впрямь немало безобразных вещей. Но с сегодняшнего дня постарайтесь делать следующее. Как только вы столкнётесь с чем-нибудь для вас неприятным, попытайтесь отыскать в нём хотя бы крупицу чего-то, что не было бы безобразным и омерзительным. Во всём не слишком приятном можно найти что-то приятное. Это «что-то» может быть маленьким, совсем незначительным, я бы сказал, почти незаметным. Но, право же, стоит потратить время, чтобы найти это маленькое, малозаметное, но приятное «что-то». И теперь вы можете отвернуться от этой безобразной, неприятной вещи. Вы уже послали сигнал куда-то в самые глубины своей души, и этот прямой сигнал также станет могучим средством пробуждения того, что мы зовём нашей человеческой любовью.


Еще один совет: прислушайтесь-ка к разговорам и спорам людей вокруг себя и обратите внимание на то, как они произносят эти маленькие словечки: «я», «мой», «по-моему», «по моему мнению». Какой большой вес, какое большое значение они придают им. При этом иногда не совсем даже вникнув в то, что хотел сказать собеседник. «О, и я так думаю!» И вот я уже киваю головой и радостно твержу: «Я тоже так считаю!» Я до того счастлив при этом, что начинаю смеяться. Почему? Потому лишь, что я тоже так думаю! Ведь я подхожу к мыслям и мнениям других только с меркой моего собственного согласия или несогласия. Я не хочу сказать, что нам не следует выражать наших собственных мнений. Нет, конечно же, нам следует выражать их! Иначе не была бы возможна никакая дискуссия. Я предлагаю совсем другое: мягко, не пережимая, обуздать и укротить свое маленькое «я». Почему мягко? Потому что, если мы применим слишком крутые меры, оно может взбунтоваться и нанести нам сильный ответный удар. Наилучший способ — обращаться с ним с юмором. Смеяться над ним. Конечно, наш смех не должен быть ни злым, ни саркастическим, ни циничным. Просто смейтесь над этим «я», потому что оно и в самом деле выглядит смешным! А зачем мы должны обуздывать это маленькое, мелкое «я»? Потому что оно подрывает всеохватывающую любовь, которая так нужна нам в нашей профессии. Тогда как любовь непрерывно распространяется, растет в нас, это маленькое «я» сужает нас. Они не могут сосуществовать. Либо то, либо другое должно стать победителем. Другого пути для нас нет. И, разумеется, мы с вами будем на стороне нашей любви, потому что она является, как я говорил раньше, основанием и главной движущей силой нашей творческой работы. Скоро вы заметите, как по-иному вы сами произносите слова «я», «мой», «на мой взгляд», «по-моему», «и я тоже» и т. п. Не не форсируйте результат. Он придет сам собой. Просто получайте удовольствие, услыша, как вы говорите теперь эти слова совсем по-другому.

Пожалуй я дам вам еще один совет. Постарайтесь развить привычку думать о каждом своем ближнем как о человеке, соединяющем в себе два различных «я» — высшее и низшее. Я прекрасно знаю, что никто из нас не может вообразить себе это высшее, лучшее «я» полностью, но в этом и нет необходимости. Просто попытайтесь секунду-другую — но как можно чаще — о том, что в человеке существуют два разных «я». И со временем эта привычка вырастет в нечто всё более и более конкретное. Когда мы говорим о нашей любви к другим, мы, конечно, имеем в виду, что мы любим высшее, лучшее «я» этого другого. Мы не можем любить низшее «я» того или иного человека, как не можем любить наше собственное низшее «я». Эта привычка думать, что в каждом человеке есть высшее «я», даст вам возможность пробудить в себе со временем это чувство, это конкретное ощущение, что высшее «я» как раз и является тем, на что направлена наша любовь.

Возврат к списку