Е. Славутин, В. Пимонов «Проблема происхождения языка в свете семиотики» (Часть II)

(Продолжение)
ТОТЕМ
Способность указательного жеста, соединенного со звуковым сигналом, именовать любые объекты и явления окружающего мира, позволяет сравнить с ним другой вид оператора торможения, который мы находим в системе тотемических представлений. В этой системе все действия коллектива приписываются тотему, в результате чего они утрачивают свою сигнально-коммуникативную функцию и приобретают знаковую. Таким образом, ритуальные действия первобытного коллектива становятся ритуальным текстом, то есть тем, что позже было названо мифом, героем которого стал сам тотем: «Тотемистическое мышление есть мышление автобиографическое:  для него миф – это тотем, а тотем – это каждый человек, взятый совокупно и раздельно. Есть только одно всеобщее собирательное «я», на лицо которого наброшена маска безличного хорового коллективизма; это,  грамматически, третье лицо множественного числа, которое, однако, является первым лицом единственного. Все, что происходит, происходит в тотеме: мир – его автобиография. Он движется и поет, но это рассказ о самом себе, всегда обращенный к самому себе» [Фрейденберг, 1997, с. 127]. О.М. Фрейденберг дает здесь наиболее общее и универсальное определение тотема как феномена, отражающего важнейшую стадию синкретического первобытного мышления. Мы же остановимся на основных свойствах тотема, которыми он обладает как оператор торможения.
Одним из таких свойств является способность тотема маркировать как весь мир в целом, так и каждый объект или явление этого мира в отдельности, включая как отдельного человека, так и весь коллектив в целом. В этой связи становится понятным определение тотема-слова, предложенное Н.Я. Марром: «... нет слова, которое не восходило бы к племенному названию, и, в конце концов, одно слово, примитивный звуковой комплекс для данного примитива-племени или его примитивно-племенного слоя означало все или, если исключить закрепление каждого такого слова за данным племенем, само по себе оно собственно ничего не означало» [Марр, 1933, c. 401]. Вслед за Марром о тотемной природе слова говорит и О.М.Фрейденберг: «Произносимое слово – это живой тотем, живой и конкретный, который рождается и рождает. Оно, произносимое слово, произносится нетотемом, и этим умерший оживает новым тотемом; произносит его сам нетотем, который говорит о себе самом (интонирует, выкрикивает, называет свое имя – имя племени) [Фрейденберг, 1998, с. 76]. Фрейденберг подчеркивает, что использует здесь термин «слово» не в «значении нашего современного языкового слова», а имеет в виду  так называемое мифологическое «слово», которое «воплощается в метафоре Логоса» [Фрейденберг, 1998, с. 76].
Вторым существенным свойством тотема, без которого невозможно его действие как оператора торможения, является его табуированность или система связанных с тотемом запретов. Любопытно, что этимологически слово tabu предположительно унаследовано от праполинезийского *tapu (в реконструированном значении «священный, запретный»), где  гипотетическая морфема *ta, возможно, означает «отмечать», «маркировать» (mark).
И, наконец, третье важнейшее свойство тотема как оператора торможения заключается в его связи с определенной территорией, которую мы называем табуированным (сакральным) пространством.
Гипотеза о связи оператора торможения в первобытном обществе с сигналами маркировки территории у животных находит любопытное подтверждение в таком феномене, который можно назвать территориальным тотемом. О территориальном тотеме можно говорить в тех случаях, когда «группа людей обладает общим тотемом в силу того, что все они связывают себя с определенным участком земли, - другими словами, тотемическая группа строится по локальному принципу, а не по принципу родства или общего происхождения. Тотем или комплекс тотемов принадлежит определенному участку земли или каким-то образом связан с ним» [Берндт, 1981, с. 165]. Важнейшая особенность территориального тотема заключается в том, что он окружен системой табу, тормозящих или запрещающих прагматические действия с ним.
С точки зрения выявления общих генетических корней маркировки территории у животных и маркировки табуированной территории у человека особый интерес представляют языковые системы, в которых обнаруживаются следы этой взаимосвязи: «В системе аранта реальной единицей для самих носителей этой системы являются замкнутые области njinana, каждая из которых содержит два патрилинейных класса. Границы между этими областями закреплены в преданиях о путешествиях животных – тотемных предков, и за пределами этих границ запрещается исполнение мифов, песен и обрядов членами коллектива, замкнутых в пределах этой области. При этом существенно, что мифические путешествия животных связываются с реальными местами хозяйственной добычи... важно то, что и табу (запреты на пищу) могут рассматриваться как средство соблюдения границ между членами классификационных групп» [Иванов, 2007, с. 598]. В современном обществе системы, связанные с запретом на определенную пищу (например, в исламской и иудаистской традициях), также можно рассматривать как средство соблюдения границ между разными группами.
ТАБУИРОВАННОЕ ПРОСТРАНСТВО
Стадиальное развитие феномена табуирования территории мы наблюдаем начиная с тотемных столбов, служивших для маркировки территории в самых древних культурах, до современных пограничных столбов между государствами и ограждений частной территории. В этой связи чрезвычайно любопытным является тот факт, что в глубинных семантических пластах языка можно обнаружить следы, сохранившие «генетическую память» об истоках его происхождения, связанного с маркировкой территории как табуированного (сакрального) пространствва. П.А. Флоренский обнаружил такие следы в слове «термин»: «terminus ... происходит от корня ter, означающего перешагивать, достигать цели, которая по ту сторону». Итак, terminus – граница. Первоначально эта граница мыслилась как вещественно намеченная, и потому вышеозначенное гнездо слов означало пограничный столб, пограничный камень, пограничный знак вообще. В греческом языке слову «термин» как в философии, так и в более широком пользовании соответствует слово horos, а также слово horismos, от ForFos, что собственно значит борозда, а затем граница. Как и во всех древних терминах философии, в самом термине «термин» без труда осязается первичный сакраментальный смысл» [Флоренский, 2000, с. 201-202].
Следует также заметить, что и сам институт неприкосновенности частной собственности в человеческом обществе имеет ту же природу, что и окруженная системой запретов сакральная территория. Любой объект или явление, попадая в зону действия этой сакральной территории, «тотемизируется» и «табуируется», то есть, меняя свою сигнальную функцию на  знаковую, приобретает свойство сакральной, а позже юридической неприкосновенности. Продолжая свой анализ слова «термин» как границы, П.А Флоренский пишет: «первоначально право на собственность было понятием и установлением чисто религиозным, но отнюдь не внешне-юридическим. Оно существенно вытекало из страха Божия, именно страха задеть культ, к которому не принадлежит чужак, - не принадлежит же и не может принадлежать, ибо он не происходит от почитаемых в данном роде усопших, и потому, если бы нарушил священную неприкосновенность ... хотя бы даже просто коснулся чего-либо ... то за осквернение табу, неминуемо потерпел бы страшные кары от самих оскорбленных покойников. Имуществом владели не живые, но усопшие ... имущество недвижимое, а в особенност земельное, было предметом особой бдительности духовного мира, ибо в земле ведь лежали кости почивших и потому приобретших сверхъестественное могущество владельцев ее, и могилы их были престолами, а окружающая их земля - храмом» [Флоренский, 2000, с. 202]. Система территориальных запретов неразрывно связана с системой табу, регулирующей употребление пищи и также являющейся средством соблюдения границ (между живыми и мертвыми): «Могила – это жилище и храм героя, местность, где он живет... Грек поэтому выкапывал близ могил ямы и там готовил пищу для мертвых. Римлянин сооружал перед гробницей кулину (отсюда – кулинария), где приготовлял пищу для мертвых  [Фрейденберг, 1998, с. 48-49]. Восходящая к римскому праву неприкосновенность собственности, как принадлежащей мертвым сакральной территории, до сих пор находит свое отражение в современной правовой системе, предусматривающей наказание за надругательство над могилой и другими местами захоронения. В свою очередь архаичная практика приготовления и употребления пищи у могил находит отражение в традиции поминальной трапезы, в том числе и непосредственно на территории кладбища. Происхождение категории собственности в человеческом обществе из территориального поведения животных было исследовано в  работе Роберта Ардри «Территориальный императив. Исследование животного происхождения собственности и наций» [Ardrey, 1966, p. 50-70].
В свете нашей гипотезы о сигнале маркировки территории как  прообразе оператора торможения, преобразующем сигнал в знак, весьма важен вывод о том, что «сила ...ограждений – не в механическом препятствии..., а в символическом ознаменовании священной неприкосновенности» [Флоренский, 2000, с. 203]. Современным примером этого явления может служить  неприкосновенность дипломата, которую ему гарантирует на чужой территории дипломатический паспорт. В этом случае дипломатический паспорт как маркер территории (так как в буквальном смысле в него вписано название государства) и оказывается сигналом этой неприкосновенности.
Примером маркированных табуированных пространств, преобразующих сигналы в знаки, служат храмы, музеи, выставки и витрины. Любые объекты и явления, включенные в контекст табуированного пространства, утрачивают свою прагматическую, сигнальную функцию, которую они несут для нас в обыденной жизни, и приобретают знаковый смысл. Письменный стол в музее Чехова – это уже не обыденный предмет мебели, а знак, который нельзя трогать руками. Батон хлеба, выставленный в витрине магазина, это уже не батон хлеба, который можно съесть, а знак хлеба. Святая вода в храме - символ Святого Духа, а не та вода, которая течет из крана.
В языке эквивалентом территориальной маркировки, включающей слово в своего рода табуированное пространство (отделенное от пространства остального текста),  служат кавычки. Кавычки играют роль оператора торможения, отменяющего автоматическое восприятие слова в его прямом, стандартном, общепринятом или обыденном значении: «Кавычки указывают читателю на то, что он должен искать нужный неконвенциональный смысл... Инвариантное значение состоит в том, что употребление кавычек разрушает стандартное семиотическое отношение, которое по умолчанию реализуется говорящим (пишущим)» [Зализняк, 2007]. Таким образом, слово, маркированное с помощью кавычек, отграничивающих данное слово от остального текстового пространства, утрачивает свой конвенциональный смысл и приобретает неконвенциональный, то есть заключенное в кавычки слово преобразуется в знак второго порядка. 
В зависимости от контекстных (в том числе территориальных) обстоятельств одно и то же слово может функционировать и как знак, и как сигнал. Если мы, находясь во время представления в зрительном зале театра, слышим слово «пожар» от пожарного, то это для нас сигнал опасности, вызывающий автоматическую реакцию, например, бегство. Когда  же мы имеем дело с репликой актера на сцене, то для нас это уже не сигнал, а знак, связанный с событиями в пьесе, и мы продолжаем наблюдать за ходом ее действия, а не бежим из театра. На этом различие сигнала и знака построена знаменитая притча Кьеркегора, рассказанная им в его книге «Или – или»: «В одном театре начался пожар. За кулисами. Вышел клоун, чтобы объявить об этом публике. Все подумали, что это шутка, и стали аплодировать. Он повторил - аплодисменты громче. Я думаю, что мир погибнет под всеобщие аплодисменты» [Гайденко, 1970, с. 76].
Что же на зрителей в театре действует как оператор торможения, отменяющий автоматическую, рефлекторную реакцию на слово «пожар»? Контекст, в котором произносится это слово. Помещение сигнала в определенный табуированный (в нашем случае сценический) контекст меняет его сигнальную функцию на знаковую. В качестве такого контекста и выступает, как правило, табуированное пространство, обладающее «запретительной», тормозной функцией. Сценическая площадка, отделенная от зрительного зала рампой, представляет собой разновидность такой  территории. Любая последовательность поведенческих актов на сцене преобразуется для нас, зрителей, в знаковый текст. Условием же этого преобразования является связанная со сценической площадкой система запретов. Например, запрет выхода зрителей на сцену, запрет на вербальные поведенческие акты во время представления – начиная с тишины в зрительном зале перед выходом актеров на сцену.
Наряду с процессом преобразования сигнала в знак имеет место и обратный процесс преобразования знака в сигнал, что определяет двойственность сигнально-знакового феномена. Известны случаи, когда наблюдатели реагируют на сценическое действие как на сигнальную, а не знаковую ситуацию. Так актриса Малого театра А.А. Яблочкина вспоминает случай, когда М. Н.Ермолова так достоверно сыграла сцену самоубийства своей героини, что зрители восприняли это как настоящую смерть: «Героиня, роль которой исполняла Мария Николаевна, принимает яд и умирает на сцене... она так естественно передавала страдания умирающей и ее стремление скрыть боль, что всем нам показалось: Мария Николаевна на самом деле умирает ... Многие выбегали из зрительного зала и требовали доктора, уверенные, что Ермоловой нужна медицинская помощь» [Яблочкина, 1977, с. 128]. Заметим, что обратное преобразование знака в сигнал также происходит в результате десакрализации сакрального пространства: «На месте снесенного храма возникал бассейн, или храмы становились складами» [Почепцов, 2002, с. 111]. Иначе говоря, знаковое сакральное пространство храма становилось сигнально-прагматическим.
РИТУАЛИЗАЦИЯ
Табуированное, сакральное пространство является также неотъемлемой частью политической жизни: «Политики всегда использовали пространство для подчеркивания своей значимости. Пространство вокруг лидера контролируется его охранниками... тем самым пространство лидера как бы переводится из обыденной в сакральную плоскость»  [Почепцов, 2002, с. 73]. Окружающие сакральную территорию запреты выключает и саму персону лидера из круга прагматических, сигнально-коммуникативных действий: «Попасть на прием к лидеру – это всегда ритуал. Лидер старается общаться с посетителем не сам, а с помощью секретаря, в ряде случаев поэтому можно лицезреть только подпись лидера на документе, но не его самого» [Почепцов, 2002, с. 73]. Таким образом мы видим, что лидер  играет ту же роль, что и тотем в первобытном обществе. а его слова и действия утрачивают коммуникативную, прагматическую функцию и преобразуются в ритуальный текст. 
Табуированное пространство меняет модальность отношения к вещам и явлениям, превращая их в знаки этих вещей и явлений, в том числе в сакральные символы, с которыми допустимы лишь ритуальные действия. Этот семиотический механизм играет важную регулятивную роль в современном мире. Так, в законодательствах разных стран предусмотрено уголовное наказание за надругательство над гербом, флагом и гимном, которые символизируют территорию государства, а также за кощунственные действия в отношении объектов и предметов религиозного культа, религиозной литературы или эмблем. Образование все новых табуированных пространств и расширение зоны их действия, связанное с увеличением в обществе количества запретов (табу), приводит к повышению степени ритуализации: «Как показал в замечательной работе по истории сознания С.Н Давиденков [Давиденков, 1947, с. 147], тип общества, где «духовная жизнь ... вылилась в сложнейшую систему бессмысленных, забивающих голову ритуалов, контролирующих каждый шаг человека», приводил к постепенной сверхритуализации поведения, значительно превосходящей то, что можно предположительно восстановить для еще более древнего первобытного общества» [Иванов, 1976, с. 37].
Описанный нами механизм преобразования сигнала в знак с помощью оператора торможения представляет собой не одномоментное и не одноразовое явление, связанное только с происхождением языка человека. Этот механизм  действует непрерывно, постоянно продуцируя новые, более сложные знаковые системы, из уже созданных ранее. Например, когда речь идет о создании так называемых вторичных моделирующих систем (литература, театр, кино). Таким образом происхождение языка как переход от сигнальной системы коммуникации животных к знаковой у человека представляет собой частный случай универсального механизма  знакопорождения.
Предлагаемая модель происхождения языка и знакообразования в целом проясняет, на наш взгляд, понимание функционирования и взаимодействия сигнала и знака, а также роль сигналов маркировки территории и функции торможения в механизме преобразования сигнальной системы коммуникации в знаковую.     
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
Берндт Р.М., Берндт К.Х. Аборигены Австралии. М., 1981.
Бурлак С.А. Переход от до-языка к языку: что можно считать критерием? // Разумное поведение и язык. Коммуникативные системы животных и язык человека. Проблема происхождения языка. М., 2008.
Выготский Л.С., История развития высших психических функций // Собрание сочинений в шести томах. Том 3. М., 1983.
Гайденко П.П. Трагедия эстетизма. М., 1970.
Давиденков С.Н. Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии. Л., 1947.
Зализняк А., Семантика кавычек // Труды Международного семинара «Диалог 2007» по компьютерной лингвистике и ее приложениям. М., 2007.
Иванов Вяч. Вс. Очерки по истории семиотики в СССР. М., 1976.
Иванов Вяч. Вс. Природные символы как элементы знаковых систем культуры // Избранные труды по семиотике и истории культуры. Том IV.М., 2007.
Кликс Ф. Пробуждающееся мышление. У истоков человеческого интеллекта. М., 1983.
Марр Н.Я. Вопросы языка в освещении яфетической теории. Избранные отрывки из работ Н.Я. Марра. Сост. В.Б. Аптекарь. Л., 1933.
Меннинг, О. Поведение животных. М., 1982.
Моррис Ч., Основание теории знаков // Семиотика. Сост., вст. ст. и общ. ред. Ю. С. Степанова. М., 1973.
Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории. М., 1974.
Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории. М., 2006.
Почепцов Г.Г. Семиотика. Рефл-бук, Санкт-Петербург, 2002.
Резникова Ж.И. Современные подходы к изучению языкового поведения животных // Разумное поведение и язык. Коммуникативные системы животных и язык человека. Проблема происхождения языка. М., 2008.
Флоренский П.А. Сочинения в четырех томах. Т. 3 (1). М., 2000.
Фрейденберг О.М. Введение в теорию античного фольклора // Миф и литература древности. M., 1998.
Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1997
Хайнд Р. Поведение животных. М., 1975.
Яблочкина А.А. 75 лет в театре. М., 1977.
Audrey, Robert. The Territorial Imperative. A Personal Inquiry into the Animal Origin of Property and Nations. Athenium, 1966.
Bakker, Cornelis B., Bakker-Rabdau, Marianne K., No Trespassing! Explorations in Human Territoriality, London, 1973.
Eibl-Eibesfeldt, Irenaus. Human Ethology. New York, 2009.
Frisch, Karl von. Uber die «Sprache» der Bienen //Zoologisches Jahrbuch, bd.40, 1923, pp. 1-119.
Langer, Susanne K.  Philosophy in a New Key: A Study in the Symbolism of Reason, Rite and Art. New York: Mentor 1951.
Morris, Desmond. Territorial Behavior // Manwatching. A Field Guide to Human Behavior. New York, 1987.  
On the Origin of Language in a Semiotic Light
Evgenij I. Slavutin
Candidate of Physics and Mathematics, chief director and creative supervisor of MOST State Theater
eslavutin@gmail.com
Vladimir I. Pimonov
Ph.D. (Denmark), professor emeritus of Humanities Institute of TV & Radio Broadcasting named after M.A.Litovchin
vlpi@hotmail.com

Возврат к списку