Е. Славутин, В. Пимонов «Проблема происхождения языка в свете семиотики» (Часть I)

Abstract in English
On the Origin of Language in a Semiotic Light


This paper explores the issue of the origin of language as part of a wider semiotic problem of sign production (semiosis). The authors argue that in order to transform a signal system of communication (in animals) into a sign system (human language) it is enough to apply a single special stop-signal (called inhibition operator), which is capable of inhibiting or blocking an automatic, reflexive response to signal, thus converting it into a sign.  The authors come up with a hypothesis that a territory marking signal in animals is a biological prototype of inhibition operator, represented in human culture by various forms of spatial prohibition, e.g. totem and taboo phenomenon or demonstrative gesture.
Keywords: origin of language, semiosis, signal, sign, inhibition, totem.


Вопрос о  происхождении языка мы рассматриваем в свете более широкой семиотической проблемы знакообразования (семиозиса). Мы исходим из принципиального разграничения понятий сигнала и знака. В рамках предлагаемого подхода добавочная по отношению к сигналу функция знака связана с торможением или «запретом» автоматических, рефлекторых реакций на сигнал. Исходя их этого, выдвигается гипотеза, что для трансформации сигнальной системы в знаковую достаточно лишь одного особого доминантного сигнала, действие которого на любой другой сигнал отменяет его сигнальную функцию и, таким образом, преобразует его из сигнала в знак. Этот особый доминантный сигнал мы называем оператором торможения и связываем его происхождение с сигналом маркировки территории у животных. Именно сигнал маркировки у животных оказывается биологическим прототипом оператора торможения, в роли которого с древнейших времен в человеческой истории выступает сначала указательный жест, затем тотем.
 
Ключевые слова: происхождение языка, сигнал, знак, торможение, тотем.
 
Суть проблемы происхождения языка в контексте более широкой семиотической проблемы знакообразования (семиозиса) состоит, с нашей точки зрения, в следующем: каким образом сигнальная система, например, система коммуникации животных преобразуются в знаковую систему человека, лежащую в основе языка и культуры? Смежный вопрос ставится и в одной из недавних работ на эту тему: «Сравнение коммуникации человека и животных, пожалуй, чаще всего встречается в работах, посвященных происхождению языка: действительно, размышление над проблемой глоттогенеза неминуемо ставят перед исследователем вопрос о том, что должно появиться в коммуникативной системе, чтобы ее можно было считать уже «настоящим человеческим языком» [Бурлак, 2008, с. 89]. 
 
Для обсуждения этого вопроса необходимо прежде всего дать определение понятий сигнала и знака, а также сформулировать принципиальное различие как между этими двумя понятиями, так и между системой коммуникации животных и системой коммуникации человека.
При сравнении систем коммуникации животных и человека иногда имеет место недостаточно строгое, с нашей точки зрения, разграничение понятий сигнала и знака: «Люди – это высшие из живых существ, использующие знаки. Разумеется, не только люди, но и животные реагируют на некоторые вещи как на знаки чего-то другого, но такие знаки не достигают той сложности и совершенства, которые обнаруживаются в человеческой речи, письме, искусстве, контрольных приборах, медицинской диагностике, сигнальных устройствах» [Моррис, 1973, с. 37]. Коммуникативным системам животных здесь с одной стороны приписывается «знаковость», а с другой, – говорится о «недостаточной сложности и совершенстве» этих знаков по сравнению с человеческой речью. Между тем как, например, «танец пчелы», расшифрованный Карлом фон Фришем [Frisch, 1923, p. 1-119], и аналогичный феномен дистанционного наведения, наблюдаемый также у муравьев, дельфинов и шимпанзе [Резникова, 2008, с. 303], свидетельствуют о способности животных передавать чрезвычайно сложную информацию. Однако какой бы сложной не была эта информация, системы коммуникации животных имеют все же не знаковую, а сигнальную природу, связанную с такими исключительно биологическими потребностями как пища, размножение и выживание. Таким образом, различие между знаком и сигналом не количественное, а качественное, и в своих системах коммуникации животные используют исключительно сигналы, а люди, кроме сигналов, - еще и знаки. Иначе говоря, знаковая деятельность свойственна только человеку, так как «поведение человека отличает как раз то, что он создает искусственные сигнальные раздражители, прежде всего грандиозную сигналистику речи, и тем самым овладевает сигнальной деятельностью больших полушарий. Если основная и самая общая деятельность больших полушарий у животных и человека есть сигнализация, то основной и самой общей деятельностью человека, отличающей в первую очередь человека от животного с психологической стороны, является сигнификация, т. е. создание и употребление знаков» [Выготский, 1982, 79-80]. Именно знаковая природа языка человека определяет его принципиальное отличие от всех доязыковых форм передачи информации.


СИГНАЛ И ЗНАК
В настоящей работе мы определяем сигнал как внешний раздражитель, восприятие которого вызывает однозначное, рефлекторное, стереотипное ответное действие или поведение. При таком определении сигнал по сути своего воздействия аналогичен команде, которая требует всенепременного обязательного и неотложного исполнения.
 
В противополжолжность сигналу знаком мы называем внешний раздражитель, который в определенных обстоятельствах утрачивает свою сигнальную функцию, т. е. теряет прямое и непосредственное сигнальное воздействие.  С этой точки зрения кардинальное отличие сигнала от знака в системах коммуникации человека состоит в различии тех «контекстных» обстоятельств, в которых один и тот же внешний раздражитель может выступать либо в сигнальной, либо в знаковой функции.
 
Знак, в отличие от сигнала, прямо противоположен команде и оказывает не рефлекторно-побудительное, а рефлекторно-тормозное воздействие. Иначе говоря, в противоположность сигналу восприятие знака предполагает не автоматическое изменение поведения по принципу стимул-реакция, а наоборот - торможение автоматических реакций.


МОДЕЛЬ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ СИГНАЛА В ЗНАК
В рамках предлагаемой нами модели для преобразования сигнала в знак, а в более широком смысле – сигнальной системы в знаковую - достаточно всего лишь одного особого «стоп-сигнала», действие которого на любой другой сигнал отменяет его сигнальную функцию и, тем самым, превращает его в знак. Назовем этот особый стоп-сигнал оператором торможения. Оператор торможения нейтрализует сигнал как «команду» и проявляет его скрытую номинативную функцию, то есть способность в обстоятельствах действия на него оператора торможения обозначать поведенческий акт, вызываемый в иных обстоятельствах данным сигналом.
 
Действие оператора торможения на любой отличный от него сигнал состоит в торможении реакции на этот сигнал, в результате чего последний начинает функционировать как знак. Другими словами, сигнал, лишенный своей сигнальной функции, становится знаком (заместителем, аналогом) того, что он сигнализировал, когда выступал в сигнальной функции. В более широком смысле речь идет о механизме «обозначения» или «сигнификации» любых объектов и явлений окружаещего мира с помощью одного особого сигнала, выступающего в роли оператора торможения.
Особое внимание на роль торможения в работе второй сигнальной  системы обратил Б.Ф. Поршнев, развивший концепцию тормозной доминанты: «Могучее вторжение второй сигнальной системы в регулирование всей высшей нервной деятельности, несомненно, предполагает ... тот факт, что она, прежде всего, была и служит средством торможения любых первосигнальных двигательных и вегетативных рефлексов» [Поршнев, 1974, с. 171]. И далее: «Слово невидимо совершает тормозную, всегда нечто запрещающую работу... словесная система оказывает тормозное влияние на непосредственные, то есть первосигнальные, реакции. Она предотвращает элементарное замыкание на основе простой взаимосвязи стимула и реакции» [Поршнев, 1974, с. 172]. С точки зрения Поршнева глубочайшей функцией слова является торможение реакций на раздражитель, в чем и состоит отличие человека с его второсигнальной системой от животных, у которых она отсутствует. Особенность знаковой деятельности человека, прежде всего, связана с механизмом торможения, блокирующего автоматическую рефлекторную связь между стимулом и реакцией. Замечательный своей наглядностью пример, иллюстрирующий этот тезис, приводит Сьюзан Лангер: «Если я говорю «Наполеон», то вы не кланяетесь в ответ завоевателю Европы, как если бы я его вам представляла, но всего лишь думаете о нем» [Langer, 1951, 61].
 
Естественно предположить, что принцип торможения лежит не только в основе работы второй сигнальной системы, но и в основе самого механизма преобразования сигнальной системы коммуникации животных в знаковую систему языка человека.
 
Предлагаемая нами модель преобразования сигнала в знак дает основание утверждать, что в сигнальной системе коммуникации животных существует прототип оператора торможения, то есть такой особый сигнал, функция которого состоит в торможении сигнального воздействия других сигналов. И наиболее вероятным биологическим прототипом оператора торможения является, на наш взляд, сигнал маркировки территории у животных.


СИГНАЛ МАРКИРОВКИ И ОПЕРАТОР ТОРМОЖЕНИЯ
Несмотря на многообразие и сложность маркировочных сигналов у животных, все они обладают одной и той же функцией «запрета», которая «в общем случае препятствует проникновению посторонних на занятую (маркированную – Е.С., В.П.) территорию» [Eibl-Eibesfeldt, 2009, p. 321].
 
Уникальность сигналов маркировки территории в системах сигнальной коммуникации животных заключается именно в их способности оказывать  тормозное воздействие на  автоматические поведенческие реакции: «Если один из самцов встречает соперников на своей территории, то он немедленно нападает на него, а тот спасается бегством. Однако, если «победитель» будет застигнут врасплох уже в качестве нарушителя границы на территории своего соседа, то роли меняются: теперь  бывший беглец – правомочный владелец своей территории нападает, а его преследователь улетает от него» [Хайнд, 1975, с. 394]. Смена ролей «нападающий – беглец» в зависимости от маркированной территории, на которой происходит столкновение,  свидетельствует о тормозном действии территориального маркировочного сигнала как доминантного.
 
Мы исходим из предположения, что сигнал маркировки территории у животных представляет собой прообраз маркировки территории в человеческом обществе, где обозначение территории служит, прежде всего, для индикации «собственности» (ownership)  [Bakker, Bakker-Rabdau, 1973, p. 2-3]. Как сигнал маркировки у животных, так и маркировка территории у человека включают в себя функцию «запрета». Маркировка, сигнализирующая о запрете нарушения границ территории, является важнейшим доминантным фактором, регулирующим поведение человека,  на что обратил внимание британский зоолог Десмонд Моррис, выделив три стадиальных формы маркированной территории у человека: племенную, семейную и личную [Morris, 1987, p. 6-7]. В поведении животных маркировка территории также служит способом выражения доминантности. Например, у обезьян «узнавать доминантного самца ... позволяет целый комплекс присущих ему признаков. Это  комплекс включает не только размеры и какие-то специальные опознавательные знаки, но ... и тот факт, что он склонен сидеть на особых местах»  [Меннинг, 1982, с. 86].
 
В этой связи особый интерес представляет так назывемый сигнал остановки – жест поднятия руки, который «относится к сфере двигательных координаций, обеспечивающих обезьяне возможность забираться по ветке на вершину дерева. Как правило, чтобы осуществить это, животному необходимо остановиться. Выделенное из данного контекста поднятие руки приобретает новое значение: «Стоять!» [Кликс, 1983, с. 82]. Другой пример: «При переходе по узкой тропе в саванне случается, что идущий впереди крупный самец поднимает руку. После этого, даже не оглядываясь, он останавливается, как если бы он был полностью уверен в том, что его сигнал понят. И действительно, сигнал понимается всеми: сразу после поднятия руки все члены группы останавливаются на месте»  [Кликс, 1983, с. 79].
 
Таким образом, жест поднятия руки у приматов в функции стоп-сигнала обладает свойством тормозной доминанты, что дает возможность утверждать типологическую связь доминантных сигнальных жестов животных с доминантными жестами человека, выступающими в роли оператора торможения. Например, преподаватель поднимает руку, чтобы прекратить шум в аудитории; политический деятель поднимает руку на трибуне, чтобы остановить выкрики толпы; человек поднимает руку, чтобы прекратить дальнейшие дебаты и проголосовать за определенное решение. Факультативное значение жеста поднятия руки вверх как политического или партийного  приветствия (например, так называемый «римский салют» времен Муссолини или «зиг» в нацистской Германии) свидетельствует о том, что этот жест одновременно является и доминантным (сигнализирующим о власти, силе, мощи), и маркировочным (сигнализирующим о принадлежности к той или иной партии или группе).
 
При сопоставлении территориального поведения животного и человека следует обратить внимание на то важнейшее обстоятельство, что у животных сигнал маркировки связан исключительно с маркировкой территории обитания, в то время как маркировочные сигналы у человека обладают дополнительной, универсальной способностью маркировать все объекты и явления окружающего мира. И, прежде всего, такой способностью обладает указательный жест у человека, прототипом которого, на наш взгляд, является жест поднятия руки в качестве стоп-сигнала у животных.
 
УКАЗАТЕЛЬНЫЙ ЖЕСТ
С большой вероятностью именно указательный жест у человека был самой ранней формой оператора торможения. Опять же сошлемся на Б.Ф. Поршнева, заметившего принципиальное отличие указательного жеста у человека от внешне похожего на него жеста  у животных:  «Некоторые зоопсихологи утверждали, что они наблюдали указательный жест у обезьян. Это – следствие недоговоренности о том, что понимается под указательным жестом: животное может тянуться к недостижимому предмету, тщетно пытаться схватить его, фиксировать его взглядом и т.п. – все это вовсе не то же, что свойственное человеку указательное движение. Последнее есть действие неприкосновения; суть его в том, что между концом вытянутого пальца и предметом должна оставаться дистанция – прямая линия, безразлично какой длины. В этом смысле указательный жест весьма выразительно отличает человека. Его суть: «трогать нельзя, невозможно» [Поршнев, 2006, с. 118]. Таким образом, указательный жест у человека в отличие от похожего на него жеста у животных обладает тормозной, «запретительной» функцией, что и позволяет говорить о том, что он является одной из самых ранних форм оператора торможения.
 
На роль указательного жеста на самом раннем этапе развития речи у ребенка обратил внимание Л.С Выготский: «Вначале доминируют хватательные движения. Неудавшиеся движения приводят к тому, что рука остается протянутой к нужному предмету. Отсюда вырастает указательный жест, первый предвестник человеческой речи» [Выготский, 1983, с. 323]. И далее: «Протягивание руки к предмету появляется у ребенка до одного года, указательный жест – на втором году ... Первые слова имеют не аффективно-выразительную, но указательную функцию». И что для нас особенно важно, «они заменяют или сопровождают указательный жест» [Выготский, 1983, с. 323].
 
Если исходить из гипотезы, что процесс появления речи у ребенка повторяет процесс происхождения языка, то можно предположить, что одновременное соединение в процессе коммуникации указательного жеста (указывающего на объект, действие или явление) со звуковым сигналом  представляет собой изначальный способ «поименования мира», то есть знакопорождения. В результате указания на внешний раздражитель с помощью оператора торможения в форме указательного жеста сам внешний раздражитель преобразуется из сигнала в знак, то есть в обозначение действия или явления. В данном случае указательный жест выступает в определенном смысле в роли означающего, а действие или явление – в роли означаемого.
 
Заметим, что язык, образно говоря, хранит в себе следы этого механизма знакообразования, то есть своего происхождения, что мы наблюдаем на примере такой грамматической категории глагола, как наклонение. Повелительное наклонение,  выражающее волеизъявление, например, приказ или команду, сохраняет в себе следы «сигнальности» (сигнальная модальность), поскольку говорящий ожидает от адресата автоматической реакции на свой на приказ или команду. Изъявительное же наклонение, выражающее отношение к явлению или действию как к факту, о котором говорящий  сообщает или рассказывает, обладает «знаковостью» (знаковой модальностью), то есть не предполагает автоматической реакции от адресата высказывания. Лингвистическим  эквивалентом указательного жеста как оператора торможения служат, в частности, указательные и личные местоимения. В терминах нашей модели применение указательного или личного местоимения к глаголу в «сигнальной модальности» (выражающей приказ или команду в повелительном наклонении,  например: иди!) меняет его модальность на «знаковую» (он идет, тот идет). Другими словами, указательное или личное местоимение выступают в роли оператора торможения и преобразуют сигнал-команду в знак (рассказ, сообщение) этого сигнала-команды. 

Возврат к списку